не может прекратить его действия. Особенно – если это безумный договор. И тем более если это договор с Безумием.

Безумие входит в дух любого договора. Сама возможность договориться в этой жизни хоть о чем-то – уже безумие.

Безумие отмечает своим знаком [см. «Безумие и знаки»] каждый договор, кроме тех, что заключаются в полном молчании, и о предмете которых не знает и не может знать никто, даже безумие. В этом случае оно визирует договор лишь своим дыханием.

Pacta sunt servanda (договоры должны соблюдаться). Даже если их предмет неизвестен, а смысл – непонятен. Даже если безумие или здравый смысл побуждают их нарушить. Даже если не очень понятно, что вообще такое – договор. Даже если еще не изобретено слово и не возникла речь.

I.III.25. Безумие и сны

Если Кальдерон предполагал, что жизнь есть сон, то безумие – это сон во сне. Причем во сне, который снится самому безумию. Здесь нет дурной рекурсии, ибо безумие видит разные сны, в том числе непристойные, и один из снов является сном-безумием.

Если сон разума рождает чудовищ, то сон безумия рождает призраков. Многие принимают их за людей и даже водят с ними дружбу, организуют совместное дело и заводят семьи. Отличить этих призраков от людей очень трудно. Но есть один верный способ: если быстро разбудить безумие, призраки на короткое время потеряют способность смеяться [см. «Безумие и смех»]. Но затем безумие снова погружается в сон, и все отличия исчезают.

Современные нейробиологи много пишут о связи безумия со сном, но здесь нет никакой необходимости пересказывать их научные выводы.

I.III.26. Безумие и плач

Безумие часто оплакивает само себя. Оно сидит на деревянной скамейке и рыдает в полный голос. И никто его не может успокоить – ни Шалтай-Болтай, ни конница, ни королевская рать.

Безумие испытывает к себе жалость и одновременно стыдится этой жалости.

Безумие плачет вместе с Татьяной об утонувшем мяче и ушедших на дно надеждах.

Безумие плачет вместе с Крокодилой о том, что та не сможет больше бродить по улицам и пугать незадачливых прохожих.

Безумие плачет вместе с Иваном, который выпил не из того сосуда и превратился навеки в серого козла, и теперь все зависит от бабушки, которая к старости перестала быть вегетарианкой.

Безумие плачет вместе с волком, который был второй личностью другой бабушки и которого в этом качестве не готова принять внучка, страстно любящая красные головные уборы, особенно – шляпы.

Безумие плачет вместе с бумажным солдатом, который стал ефрейтором и теперь в огне не горит и в воде не тонет, но не готов признать свое бессмертие и смертность всех остальных.

Безумие нередко плачет без всякого повода. И мы – вместе с ним.

I.III.27. Безумие и наблюдение

Нам приходится вырабатывать навыки наблюдения с того самого дня, когда мы теряем способность понимать голоса птиц. С этого момента нам остается только наблюдать.

Мы наблюдаем за безумием, за собой, за другими, за нашими взаимодействиями и за мирами, в которых мы оказались [см. «Безумие и миры»].

Результаты наших наблюдений выстраиваются в весьма противоречивые картины, и чтобы хоть как-то систематизировать их, мы вынуждены время от времени отказываться от наблюдения.

Если мы хотим быть аккуратны и создавать стройные теории, то должны одновременно рассмотреть вопрос наблюдения за наблюдателем и, что еще сложнее, наблюдения за самим наблюдением. Это требует немалой интеллектуальной отваги и особого искусства. Этому учат в некоторых Незримых Университетах, один из которых описан путешественником и натуралистом Пратчеттом.

Иногда наблюдение требует такого количества сил, что их не остается даже на краткие заметки о наблюдаемом. Один из способов разрешить эту ситуацию – применение техники так называемого «безумного наблюдения». Здесь уже нет таких жестких рамок и открывается простор для научной работы и лабораторных экспериментов.

I.III.28. Безумие и художники

Мне однажды написали, что термин «безумие» по отношению к художникам кажется невыносимо пафосным и каким-то устаревшим. «Кроме того, в чрезмерно частом использовании этого термина чудится кокетство того, кто об этом пишет».

Еще мне написали, что «некоторые современные художники в отношении своего искусства охотно применяют термин „креза“ („крейзи“)». «Иногда применяется термин «идиотизм», как составляющая или один из эпитетов искусства, а также частичная характеристика художника и даже требование к нему. Художникам чаще всего это не нравится, хотя в старом значении, в Древней Греции, „идиот“ заслуживал уважения, – это был всего лишь „живущий отдельно“, и не более того».

При этом «Пушкин говорил, что поэзия должна быть глуповатой».

В искусстве многих современных художников видна «глуповатость». «И сами художники часто не обижаются на это, а охотно соглашаются. В искусстве же художников, которые явно или неявно не соглашаются с этим термином, нередко присутствует самодовольство и самовлюбленность».

А еще мне написали, что «там, где в искусстве присутствует полная вменяемость и адекватность, искусство испаряется». И что «это мнение не нравится всем официальным художникам».

I.III.29. Безумие и A/Utopia

Утопия – это не остров, а архипелаг. Соответственно, антиутопия – это континент.

Для того чтобы утопия (или антиутопия) вызвала сильные эмоции, автор должен «войти в нее и прожить в ней какое-то время». Более того, он должен в какой-то момент полюбить ее, даже если это самая пугающая антиутопия, а пребывание в ней – настоящий кошмар. Эта процедура достаточно безумна, но все известные нам авторы, включая Маркса, проходили ее.

Иногда трудно сказать, что ужасней [см. «Безумие и ужас»]: какая-нибудь распрекрасная и солнечная утопия или мрачно-тоталитарная антиутопия – они так часто менялись местами за последние 12 тысяч лет, что мы окончательно запутались.

Наше время почти перестало рождать утопии, а антиутопии множатся, как мухи дрозофилы. Скорее всего, это связано с тем, что для написания утопии нужна уникальная пропорция разума и безумия, а для антиутопии годится любое их соотношение.

Многие утопии дремлют на жердочках и ждут своего часа, а мы неспособны не только их разбудит, но даже заметить, ибо для этого надо поднять голову. В то время как антиутопии бегают по двору и резво клюют зерно, их не только трудно не заметить, но о них легко споткнуться.

I.III.30. Безумие и бесконечность

Есть «Бесконечная книга», есть «Бесконечная история» и есть бесконечное путешествие.

Как только мы сталкиваемся с бесконечностью, в нас просыпается особое безумие темно-синего цвета, а еще – непонимание и ужас [см. «Безумие и ужас»].

Без похода в бесконечность, такого важного и такого пугающего, нельзя определить самого себя. Притом, что этот поход невозможен, а надежда на его благополучное завершение – чистое безумие. Наши попытки нащупать собственные границы исключительно в «этом» мире – лишь возможность обнаружить то, что уже давно известно, но что не исчерпывает нас. Для осознания себя требуется путешествие в бесконечное.

Бесконечное постижимо только через миры смерти или безумия. Герои [см. «Безумие и герои»] после похода в один из этих миров становятся способны предъявить самого себя. Если они, конечно, возвращаются хоть в каком-то виде.

При этом в «обычном существовании» мы стремимся свести самого себя, то есть «бесконечную личность» к «обычному миру», который нам кажется понятным и который можно ощупать. Но это – всегда миф! А сведение